Наши атомы переживут нас. А мы? (часть 2)

(Продолжение. Первая часть здесь.)

И если сделать ещё один шаг, проблема становится почти невыносимо странной.

Представим чудовищно далёкое будущее. Частица вещества, когда-то входившего в человеческое тело, пережила его владельца, его детей, его язык, его страну, всю человеческую цивилизацию и, возможно, саму Землю. После невероятной последовательности событий она оказалась в веществе, падающем к чёрной дыре.

В аккреционном окружении привычная химия уже давно теряет смысл: вещество разогревается до плазмы, атомные оболочки разрушаются, происходят процессы при экстремальных температурах и плотностях. Если затем вещество пересечёт горизонт событий, наружу оно уже не вернётся.

И даже здесь современная физика не позволяет просто написать красивую фразу: «и наконец атом исчез». Проблема оказывается гораздо глубже и гораздо интереснее.

С точки зрения общей теории относительности вещество пересекает горизонт и увеличивает массу, заряд и угловой момент чёрной дыры. А квантовая теория добавляет другую проблему: чёрные дыры должны испаряться через излучение Хокинга. Тогда возникает знаменитый информационный парадокс — что происходит с квантовой информацией о состоянии вещества, которое когда-то упало внутрь?

В современной физике именно этот вопрос — сохраняется ли фундаментальная информация — стал одной из центральных точек столкновения квантовой механики и гравитации. В исследованиях квантового «scrambling» информация может распределяться по чрезвычайно сложным корреляциям системы так, что перестаёт быть практически доступной, не будучи при этом обязательно фундаментально уничтоженной. Понятие информационного скремблирования возникло в том числе из попыток понять именно чёрные дыры.

Здесь космическая история человеческого вещества делает неожиданный поворот.

Мы начали с вопроса: сохранится ли материя?

А дошли до вопроса: сохранится ли информация?

Даже говоря о чёрной дыре, физика в конце концов вынуждена спрашивать не только, что стало с веществом, но и что стало с описанием его состояния. Почему же, говоря о человеке, мы так легко удовлетворяемся словами «его атомы остались»? Ведь если бы удалось сохранить гораздо больше — не просто атомы, а всю информацию о вас, — проблема всё равно не исчезла бы.

Представим технологию, которой не существует и, возможно, никогда не будет существовать. Она считывает состояние вашего мозга с невозможной точностью: все нейронные связи, все значимые молекулярные состояния, воспоминания, особенности характера, предпочтения, страхи, юмор, любимую музыку, воспоминание о первом поцелуе и ту странную мысль, которая появляется у вас только перед сном. После вашей смерти эта информация используется для создания вашей идеальной физической копии.

Копия открывает глаза.

Помнит ваше детство.

Узнаёт ваших друзей.

Называет вашу мать своей матерью.

Боится того, чего боялись вы.

Любит того, кого любили вы.

И совершенно искренне говорит:

«Я — это он».

Но проснулись ли в этот момент вы?

Или появился новый человек, который не способен обнаружить ни одного внутреннего различия между собой и вами?

Это не игра словами. В философии различают качественное сходство и численное тождество. Два существа могут быть совершенно одинаковыми по всем описываемым признакам и всё-таки оставаться двумя существами. Теории personal identity спорят о том, достаточно ли психологической непрерывности, необходима ли биологическая или физическая непрерывность, как относиться к случаям копирования и «ветвления», когда из одного набора воспоминаний возникают два одинаково убедительных продолжения личности.

Если создать две ваши идеальные копии, обе будут помнить вашу жизнь.

Обе будут говорить: «Я настоящий».

Но вы не можете быть двумя численно различными людьми одновременно.

Значит, одна только информация о воспоминаниях ещё не даёт нам простого ответа на вопрос, что такое сохранение самого человека.

И теперь возвращается тот пятилетний ребёнок.

Вы не состоите из точно тех же атомов.

Ваше тело изменилось.

Многие клетки заменились.

Ваши воспоминания неполны и отчасти реконструированы.

Характер изменился.

Ваш мозг физически изменён десятилетиями опыта.

И всё-таки вы не смотрите на фотографию пятилетнего ребёнка как на изображение давно умершего незнакомца.

Вы говорите:

«Это я».

Что именно соединяет его с вами?

Не один атом.

Не одна клетка.

Не одна молекула.

Не полный набор воспоминаний — огромную часть детства вы вообще забыли.

Тогда что?

Современная нейронаука умеет чрезвычайно многое. Она связывает определённые изменения мозга с нарушениями памяти, поведения и личности. Она ищет нейронные корреляты сознания — минимальные нейронные механизмы, достаточные для определённых сознательных переживаний. Мы умеем различать состояния бодрствования, сна, анестезии и тяжёлых нарушений сознания по объективным характеристикам мозговой активности.

Было бы нечестно использовать существующие пробелы науки как лазейку для дешёвого мистицизма. Мозг имеет фундаментальное отношение к человеческому сознанию. Повреждение мозга способно изменить память, характер, восприятие и само ощущение себя. Мы знаем это слишком хорошо, чтобы делать вид, будто сознание совершенно независимо от физического состояния нервной системы.

Но из этого не следует, что проблема уже исчерпана. Описание нейронного механизма ещё не тождественно объяснению субъективного переживания.

Мы можем описать, какие участки и процессы мозга связаны с восприятием боли.

Но есть ещё тот факт, что боль болит.

Можно описать обработку звука.

Но существует тот факт, что музыка слышится кому-то.

Можно зарегистрировать нейронные процессы, связанные с распознаванием лица.

Но есть ещё человек, для которого это лицо — лицо его умершей матери.

Физическая система не просто обрабатывает данные. В некотором смысле, который мы всё ещё пытаемся понять, существует внутренний опыт того, что происходит.

И именно этот субъект опыта заставляет проблему смерти звучать иначе.

Потому что смерть страшна не тем, что исчезнет углерод. Он почти наверняка не исчезнет.

Не тем, что нарушится закон сохранения энергии. Он не нарушится.

Не тем, что не останется никаких следов. Следы останутся.

Смерть страшна тем, что может перестать существовать тот, для кого всё это вообще имело значение.

Тот, кому было больно.

Тот, кто любил.

Тот, кто однажды стоял ночью у окна.

Тот, кто сожалел о сказанных словах.

Тот, кто хотел попросить прощения и не успел.

Тот, для кого определённая песня была не колебанием воздуха, а воспоминанием.

Мы живём в довольно странную эпоху для таких вопросов. Пожалуй, никогда прежде человек не имел такого доступа к знаниям о Вселенной и одновременно такой развитой инфраструктуры для того, чтобы никогда о ней всерьёз не задумываться.

Мы знаем возраст Вселенной с точностью, невозможной для людей прошлого.

Видим галактики, свет от которых шёл к нам миллиарды лет.

Регистрируем гравитационные волны от столкновений чёрных дыр.

Раскладываем свет далёких объектов на спектры и узнаём химический состав вещества, находящегося на чудовищных расстояниях.

И тем же устройством, с которого всё это доступно, можем провести вечер, двигая большим пальцем вверх каждые семь секунд.

Следующее видео.

Следующее лицо.

Следующая новость.

Следующая покупка.

Следующее возмущение.

Следующая чужая жизнь.

Следующая.

Мы создали экономику, в которой почти всё должно быстро устаревать: устройство, одежда, интерфейс, впечатление, тренд. И постепенно эта логика просачивается глубже, чем рынок товаров.

Внимание стало одноразовым.

Фотографии копятся тысячами и почти никогда больше не открываются.

Разговор можно бросить, когда он перестал развлекать.

Человека можно убрать из поля зрения одним движением пальца.

Даже собственная жизнь всё чаще выглядит как лента эпизодов, которые нужно успеть сфотографировать, показать, подтвердить — и немедленно перейти к следующим.

Но существует почти издевательский физический контраст.

Телефон в вашей руке рассчитан на несколько лет (если вы не меняете айфон каждый год).

Ролик на его экране — на несколько секунд вашего внимания.

А сама рука в этот момент состоит из вещества, история которого началась задолго до Земли. В молекулах воды движутся водородные ядра, происхождение которых уходит почти к первым минутам космоса.

Ваш углерод потребовал звёзд.

Ваш кислород потребовал звёзд.

Ваш кальций и железо потребовали поколений астрофизических процессов и гибели объектов, на фоне которых вся человеческая история короче мгновения.

Вселенная потратила миллиарды лет, прежде чем в одном её крошечном месте возникла структура, способная открыть глаза и спросить, зачем она существует.

А мы научили эту структуру скучать через восемь секунд.

В этом есть что-то почти неприличное.

Не потому, что TikTok греховен, смартфон плох, а прошлые поколения якобы были мудрее. Они не были. Проблема глубже.

Мы можем прожить жизнь среди вещей, каждую минуту демонстрирующих невероятность нашего существования, и так ни разу её не заметить.

Посмотреть на руку — и увидеть только руку.

Посмотреть на другого человека — и увидеть функцию, проблему, клиента, конкурента, политическую позицию, красивое или некрасивое лицо.

Посмотреть на собственную жизнь — и увидеть только список того, что ещё нужно успеть купить, заработать, доказать и показать.

А затем однажды двадцать ватт перестанут поддерживать этот внутренний мир.

И Вселенная почти ничего не потеряет по массе.

Кислород останется кислородом.

Углерод — углеродом.

Железо продолжит физическую историю, начавшуюся задолго до нас.

Тепло рассеется.

Причины породят последствия.

Другие люди какое-то время будут помнить.

Вселенная почти ничего не теряет по массе, когда умирает человек. Но она теряет человека.

И здесь у меня возникает вопрос, от которого уже нельзя отделаться таблицей Менделеева.

Что именно она потеряла?

Не атомы.

Не энергию.

Не обязательно всю информацию о произошедшем.

Она потеряла того, для кого существовал мир.

Поэтому вопрос «что останется после меня?» на самом деле слишком лёгкий. После вас останется огромное количество вещей.

Атомы. Предметы. Документы. Гены. Фотографии. Цифровые данные.

Изменённые вами люди.

Добро, которое продолжит действовать без вашего ведома.

Зло, последствия которого вы уже не сможете исправить.

Чьи-то привычки.

Чьи-то травмы.

Чья-то благодарность.

Чья-то любовь.

Может быть, имя.

Может быть, книга.

Может быть, почти ничего заметного.

Но вопрос был поставлен неправильно.

Не:

«Что останется после меня?»

А:

«Останусь ли я?»

И здесь нельзя слишком быстро достать готовый ответ — ни материалистический, ни религиозный. Фраза «после смерти ничего нет» кажется простой только до тех пор, пока мы не спросили, что именно сейчас является тем «чем-то», которое должно исчезнуть.

Фраза «душа бессмертна» тоже ничего не объясняет автоматически, если мы не понимаем, каким образом личность остаётся той же личностью, что связывает сознание, память, тело и историю одного конкретного человека.

Наука великолепно описывает судьбу вещества. Всё глубже описывает мозг.

Физика умеет обсуждать сохранение энергии и информации даже на горизонте чёрной дыры.

Философия две с половиной тысячи лет спорит о том, что значит быть тем же самым человеком через время. И на пересечении этих областей остаётся вопрос, который почему-то звучит почти по-детски:

если однажды прекратится система, которая сейчас говорит внутри вас «я», — что должно сохраниться, чтобы когда-нибудь можно было сказать не «его атомы всё ещё существуют», не «его помнят», не «мы восстановили его информацию», не «перед нами идеальная копия», а совсем другое:

«Это снова он».

И вот с этого вопроса, я надеюсь, начнется уже совсем другая история…

(продолжение следует)